Войти Регистрация

Вход на сайт

Логин *
Пароль *
Запомнить меня

Регистрация

Поля со звёздочкой (*) обязательно должны быть заполнены.
Имя *
Логин *
Пароль *
Подтверждение пароля *
Email *
Подтверждение email *
Защита от ботов *
Reload Captcha
  • Кореновская авиабаза
    Кореновская авиабаза Единственное воинское подразделение России, награждённое боевым орденом - орденом Кутузова, в мирное время.
  • Кореновский район -
    Кореновский район - идеальное место для полноценной семейной жизни, о котором мечтают многие
  • Кореновский район -
    Кореновский район - территория спорта
  • В Кореновском районе
    В Кореновском районе душа прославленного Кубанского хора, потому что руководит им наш земляк Виктор Захарченко
  • В Кореновском районе -
    В Кореновском районе - поэтическое сердце России — Родина большого русского поэта Николая Зиновьева
  • Президент в Кореновске
    Президент в Кореновске

Души птиц убитых

Рассказ публикуется в рамках православной акции против абортов «Битва за жизнь»

Нина Роженко

  • Посмотри, какое небо! Закат, как расплавленное золото.- Ты что когда-нибудь видела расплавленное золото?- Нет, но мне кажется, оно выглядит именно так.- Ну и чего выдумывать? Закат как закат.- Хорошо, - терпеливо соглашаюсь я, во мне три миллиона тонн терпения, - ты прав, милый, этот закат совсем не похож на золото, он похож на... золотых рыбок. Ну, вспомни, вспомни, пожалуйста, прошлое лето, июньское утро. Вспомни!   Я  приглашающе улыбаюсь . Мне очень хочется, чтобы моя улыбка выглядела ласковой и совсем немножко насмешливой, чуть-чуть, самую малость наплевательской, в чем-то даже лихой. Мол, я все понимаю, милый!  У тебя плохое настроение, милый, но это пройдет. И я прощаю тебе все: все твои грубые  слова, сказанные вчера и раньше, и сегодня, и те, что ты скажешь завтра. И даже через сто лет, если, конечно, мы доживем. Я прощаю тебе раздраженный голос, меня совершенно не задевает твой блуждающий  взгляд. Ты упорно не смотришь на меня, и я последние дни только и знаю, что пытаюсь поймать твой взгляд, как рыбак  золотую рыбку. Но твой взгляд, такой же скользкий и неуловимый, как рыбка, и я улыбаюсь лихой улыбкой отчаяния. И думаю только о том, чтобы ты не заметил, не понял, не догадался, как мне сейчас хреново!  Помнишь, как мы рыбачили на безымянной речушке прошлым летом в июне? Я даже помню, что это была суббота. Наш первый общий выходной: впервые за несколько месяцев наши выходные совпали.Мы собирались весь день валяться на диване, бездельничать, смотреть старые комедии, болтать и смеяться. А вместо этого часа в четыре утра подорвались, быстро покидали в багажник удочки, купальники, какую-то снедь, мангал, - а шампуры взять забыли  - и поехали рыбачить. Ты хвастался, что  никто в целом мире не жарит шашлык из рыбы лучше тебя и обещал, что я запомню этот день на всю жизнь. Я запомнила. А ты?  Помнишь ли ты, как стлался туман над рекой? Словно  невидимый великан  выстелил гигантский котел седыми от обильной росы травами и теперь,помешивая,  варил в этом котле густое варево тумана,  из которого внезапно выныривали то макушки деревьев, то рыжие морды лошадей, то голова пастуха в шапке-ушанке. Выныривали и исчезали, придавая картине сюрреалистичное звучание  полотен Редона. Наш «жигуленок» мы оставили на высоком берегу и побрели через росистое разнотравье вниз к реке.  Ты тащил совершенно бесполезный мангал, еще не зная, что шампуры остались дома. Я чуть  приотстала и смотрела, как ты постепенно погружаешься в туман, исчезаешь, словно чья-то невидимая рука стирает тебя невидимым ластиком.  Пророческой оказалась картинка. Помнишь, как мы поймали пять желтоглазых окуньков? И это был весь наш грандиозный улов, из которого ты собирался приготовить лучший в мире шашлык. Наверное, ты рассчитывал вытянуть сома, а поймались только окунята - маленькие белопузики с золотисто-зеленой кожицей и красными плавничками. Трогательно-нарядные в этих своих плавничках.  Золотые рыбки из  детской сказки.  Ты собирался скормить их первой встречной кошке, а я уговорила тебя выпустить пленников на волю. И ты к великому огорчению окрестных кошек согласился. Тогда ты во всем со мной соглашался. Мы выпускали окунят на волю, как выпускают птиц. Торжественно. Они, эти рыбьи крохи,  были в то летнее утро нашими золотыми рыбками. Мы подарили им свободу и  ничего не попросили взамен: ни нового корыта, ни купеческого терема, ни столбового дворянства. Это так здорово - дарить свободу, вообще дарить и ничего не просить взамен. Ничего!  А у речки было какое-то смешное название - то ли  Рокотушка, то ли Бормотушка. Солнечные лучи пронизывали зеленоватую прохладную воду тысячами сияющих игл,  добираясь до самого дна, где лениво покачивались вслед течению длинные космы какой-то травы,  сновали стайки рыбьей мелочи, иногда неясной тенью скользила крупная рыбина  и исчезала в травяной путанице.Когда-то я прочла, что самый старый окунь на  Земле - прожил 23 года. Наверное, для окуней - это что-то вроде ста человечьих лет. Такой вот старец плавал где-то в Монголии, скрипел костями, терял чешую, ворчал на рыбью молодь. Но потом все-таки угодил на крючок, иначе как бы мы узнали о его невероятном рыбьем долгожительстве?  Подарив свободу нашим окунятам, мы хохотали, представляли, как через четверть века, хрипя и кашляя, прителепаем на берег Бормотушки, а из воды на нас будут таращиться подслеповатыми желтыми глазками пять плешивых рыбин, гадая, мы это или нет.-  С кем же... - Я замолчала. Я хотела спросить, с кем ты теперь будешь ловить рыбу  в Бормотушке? Кого ты привезешь на наше место, где вода прошита солнечными иголками, где пасутся наши подросшие окунята? 
    Но не смогла произнести эти слова вслух. Споткнулась на окунятах.  Я вдруг поймала себя на том, что в последнее время все слова с уменьшительно-ласкательными суффиксами совершенно непроизвольно рифмую со словом «малыш». И даже если эти слова вовсе не созвучны,  я все равно мысленно  рифмую их , вопреки всем литературным законам. И в моем зашоренном сознании помимо моей воли вот уже месяц складывается и звучит одно большое непрерывное стихотворение, где  строчки начинаются и заканчиваются словом «малыш».Но в тот день я надеялась. Я еще надеялась. Странное чувство охватило меня.  Я уверилась,  что ты все знаешь и понимаешь. И про окунят знаешь, и про малыша. И у тебя эти слова тоже рифмуются. Может быть, даже со словом "сын". Иначе и быть не могло. И теперь что бы ни случилось с нами — уже ничего не изменить. Потому что есть наше созвучие, сложенные нами рифмы из нерифмующихся слов. Я хорошо помню эту свою уверенность, ведь мы же одно целое.  Две половинки, как пишут в книгах про любовь. И я ничего не боялась. Совсем ничего.  А в детстве была большой трусихой. Плавать любила, но панически боялась нырять. Однажды   забралась на трехметровую вышку — шаткую конструкцию из ржавых труб. Очень уж хотелось доказать себе, что смогу, не струшу. Долго, бесконечно долго стояла на краю, смотрела на мутную зелень речной воды, и все никак не могла отважиться шагнуть вниз. Просто сделать шаг. Во мне разрасталась, намерзала ледяная глыба страха. Я даже шевельнуться боялась, мне казалось, трубы расползутся от моего движения, и страх утопит меня.  Пошел холодный колючий дождь, а я все стояла, мерзла и ненавидела себя за трусость. Ненависть в конце концов  сожрала страх, и  я  шагнула вниз, туда где черная змейка прочертила тугим телом зигзаг в зеленой воде. В других обстоятельствах, я бы скорее предпочла умереть, чем очутиться рядом со змеей, да еще в воде. Но ненависть оказалась сильнее страха, я свечкой ушла под воду, оттолкнулась от илистого дна, а вынырнула другим человеком. Смотрела, как улепетывает в камыши испуганная змейка, долго видела ее точеную сплюснутую головку,  мелькавшую в волнах. До сих пор не знаю, одержала я победу или сломала себя? Но подозреваю, у каждой победы есть привкус поражения. Ты ушел утром, я еще спала. И приснился мне странный сон, должно быть, вещий. Солнечный день, я иду по берегу реки, вроде нашей Бормотушки.  А под ногами ковром - незабудки. Небо голубое, незабудки голубые. Красота сказочная!  И вдруг вижу ребенка. Сидит в незабудках такое кудрявое чудо, улыбается. И никого вокруг. Ни души. Так мне тревожно стало - и я проснулась. Еще успела подумать, мальчик приснился - маяться придется. Есть такая примета. Я хоть и не верю в них, а настроение подпортилось. И точно!  На столе твоя записка. Как оказалось, прощальная. Короткая, как эсэмэска: вещи заберу вечером. Ты был лаконичен, как никогда. И ни слова про окунят и малышат, про сына, что рифмуется с нами обоими, с тобой и со мной.  И мне захотелось так же коротко и жестко ответить тебе, только слов я в тот день еще не нашла, они пришли позже. Как я жалела потом, когда уже ничего нельзя было поправить, как я жалела, что эти слова нашлись.  И слова, и решение всех моих проблем. Так мне казалось тогда. А ты очень быстро женился на этой своей девице, хотя всегда посмеивался над  женатиками, говорил, что штамп в паспорте любви не прибавит. Я и не настаивала.   Какая разница, есть штамп или нет, если мы - те самые совпавшие половинки.  Красиво звучало и, черт побери! -  так убедительно. Хотя, если задуматься, коль половинки сложились, как срослись, значит, никому третьему в этом союзе уже места нет.  Но кто ж задумывается, когда влюблен? Сейчас-то я знаю, что все эти книжные красивости  - абсолютная чушь,  что отношения двоих есть Божественная тайна, ведь браки совершаются на небесах. Объяснять же тайну  совпавшими или не совпавшими половинками так же смешно и нелепо, как гадать на кофейной гуще.Твой  уход а затем неожиданная женитьба на  невзрачной девочке, похожей на школьную зануду-зубрилку,  повергли меня в шок. Я никак не могла взять в толк, как ты мог променять меня на эту серую мышку!  Чем она тебя взяла эта страшилка?  Одна радость, что моложе. А так, если честно - ни кожи, ни рожи. Но ведь ты ее заметил, выделил и предпочел именно ее. Может, потому, что она все время  вертелась у тебя на глазах? Я не почувствовала беды, когда ты все чаще и чаще стал вспоминать практикантку Дашу, настолько была уверена в тебе. Да и ты все время ругал девицу за  рассеянность, граничащую с бестолковостью. Почему я не насторожилась, когда тональность твоих рассказов о приключениях юной практикантки   неожиданно изменилась? Оказывается, она умненькая и настойчивая, у нее есть свое мнение, и она не боится его отстаивать. Похвальная черта. И я  охотно соглашалась с твоими оценками неведомой Даши,  потому что мне не было до нее дела. А потом ты замолчал, поскучнел, и во взгляде появилась отстраненность рентген-аппарата.  Теперь ты смотрел не на меня, а словно бы сквозь, куда-то в область лба, и я не могла поймать твой взгляд, как ни старалась.  Конечно, я винила тебя.  Ты же предал меня.  Я так долго была переполнена тобой и этой идиотской идеей о двух половинках, что и впрямь приросла к тебе.  Свою половину ты, уходя, отодрал  вживую, без наркоза покаянных слов, и  я надолго превратилась в одну большую кровоточащую рану.  Я горела желанием отомстить. Я должна была сделать это. Ударить так же безжалостно, как это сделал ты. Выбрать самое уязвимое место, чтобы ты корчился от боли. И я выбрала. Я выбрала нашего ребенка. Стихи перестали звучать во мне, с твоим уходом они умерли, и слово «малыш» уже не рифмовалось ни с другими словами, ни с тобой, ни со мной. Ни стихов, ни песен, одна назойливая, как осенняя муха, мысль о мести зудела, то нарастая, то затихая, в моей больной голове. Господи! До чего я дошла! Я ведь перестала думать о нашем ребенке, как о НАШЕМ ребенке. Теперь это был только твой ребенок, ребенок предателя. И я с холодной расчетливостью считала  дни до назначенного срока.Ночью перед абортом я не сомкнула глаз. Думаю, Господь дал мне эту бессонную ночь для размышления, чтобы я опомнилась, остановилась. Странно, но  мысль остановиться, такая простая и естественная, даже не пришла мне в голову, хотя я представляла, что меня ждет, слишком хорошо представляла, в кровавых подробностях и деталях.  В семнадцать лет я завалила экзамены в университет. Надо было куда-то определяться,  и я устроилась работать в  нашу районную больничку санитаркой.  Докторши, все семейные, возрастные, опекали меня по-матерински. Уж кому из них пришла в голову идея показать семнадцатилетней девчонке с воспитательной, естественно, целью, что такое аборт, сейчас уже не помню. Да это и не важно, они действовали из лучших побуждений.  Конечно, мне было любопытно. Я ведь не представляла, что меня ждет. Операционная показалась мне уныло затрапезной: специальное кресло у огромного, в полстены окна,  выходящего в чистое поле.  Дребезжащий шаткий столик, на нем лоток с блестящими инструментами.  За широкой спиной пожилой шумливой докторши Анны Иванны,  отменной кулинарки, - она постоянно подкармливала меня потрясающе вкусными  пирожками с мясом -  я удобно устроилась, облокотившись на  подоконник, словно зритель в театре. Я даже не волновалась. Мой куцый жизненный опыт - что-то слышала, что-то читала -  отнес предстоящую операцию к  не очень сложным. Что-то вроде вскрытия гнойника: несколько минут потерпеть - и  свободна. Женщина в кресле - толстая тетка лет сорока - бесстыдно распласталась, обнажив самое сокровенное. Она часто дышала, закрыв глаза рукой. Я еще успела подумать, как повезло тетке попасть к милейшей Анне Иванне, а не к мужику. Каково это -  вот так вот распяливаться перед  чужим дядькой... И тут началось...

    Я не очень помню последовательность  действий,  помню, как Анна Иванна что-то вставляла в разверстое лоно, покрикивая на тетку,  чтобы та расслабилась.  Помню, как поразило меня, что врач орудует практически вслепую, что называется на ощупь. Но  когда  Анна Иванна какой-то острой ложкой выскребла из тела стонавшей женщины  первые кровавые ошметки,  я вдруг с ужасом осознала, что  минуту назад эти куски мяса были живым ребенком, не рожденным, но живым. В глазах у меня потемнело, в ушах зазвенело, тошнота подкатила к горлу, и я бы наверное грохнулась в обморок, если бы не вцепилась в подоконник. А ложка все ныряла внутрь, кровь истекала в лоток, пузырилась, словно вскипала болью. Я чувствовала, что у меня останавливается сердце, но не могла отвести глаз от окровавленного лотка с кровавыми кусками мяса. До сих пор не уверена, увидела ли я на самом деле или  воображение разыгралось, но мне показалось, среди растерзанной плоти я вижу  крохотную ладошку и даже скрюченные в предсмертной муке пальчики. Еще мгновение, и я бы заорала от  ужаса, но спасительные слезы хлынули и скрыли эту невыносимую для живой души картину разъятого мира. Громкий стук за окном  вывел меня из оцепенения. Сизый голубь врезался в стекло, оглушенный, рухнул вниз, но тут же взлетел и  забился, заскрежетал коготками по деревянной раме.  Крылья бессильно шлепали по стеклу, шелестели. Вспомнилось, как назло, давно забытое «... в старой английской сказке к охотнику приходили души убитых птиц...».  А души убитых детей?  Отвернувшись, я  хлюпала носом, утирала рукавом халата слезы и мысленно давала себе самую страшную клятву: да чтобы я когда-нибудь!.. Да никогда в жизни!.. С годами ощущение ужаса утратило свою остроту: спасительное свойство нашей памяти - оберегать нас от мучительных воспоминаний. Да и обеты под влиянием страстей мы даем легко,  и с такой же легкостью, подчиняясь все тем же страстям, нарушаем.  И потакая страстям, оправдываем себя. Так стоит ли удивляться тому, что случилось со мной? Я сделала этот шаг сама, потому что в моей душе полыхала жажда мести, и ее огонь спалил и мое решительное "никогда", и мое материнство, которое только-только проклевывалось. В ту последнюю ночь, когда  мой нерожденный ребенок был еще со мной,  я старалась не думать о нем, я металась на смятых влажных простынях, пережидала ночь, торопила время, чтобы побыстрее наступило утро. За окном в предутренней мгле молча кружили черные птицы. Багровый рассвет вставал над городом, обещая ветреный день.Уже после операции, когда все осталось позади: и бессонная ночь, и ужас операционной, и наркотическое беспамятство, когда я измученная и разбитая вернулась домой, легла на разоренную постель, свернувшись в клубок, как младенец в материнской утробе - я впервые ощутила пустоту. Нет, не одиночество. Одиночество человеку во благо, только понимание этого блага  не каждому  по силам. То, что постепенно разрасталось во мне, было несравнимо страшнее...

2.

Пустота. Мертвая пустота. Бездна. И снова я маялась бессонницей, слонялась по квартире, таращилась в черное безмолвие за окном. Странная, неестественная тишина окутала меня, как в коробке с ватой. И в этой сосущей тишине я где-то уже под утро наконец осознала так ясно, будто эту мысль кто-то со стороны вложил мне в голову: малыш, зародившийся во мне, наш малыш, которому я не позволила родиться, не просто давал мне ощущение жизни. Он и был жизнью. И я сама, своими руками...
И что мне теперь делать? Как жить? В отчаянии я вышла на балкон, ледяной ветер злыми порывами бросал в лицо снежную крупу, но я не чувствовала холода. На перилах балкона, в углу, там, где стоял шкаф-пенал со всяким хламом, в тени этого шкафа я увидела какой-то комок или сверток. Но откуда ему там взяться? Что-то неподвижно застывшее, что-то, чего там быть не должно по-настоящему напугало меня. Я вытащила кое-как телефон из кармана халата, руки застыли и почти не слушались, с третьей попытки мне удалось включить фонарик. Луч высветил сверкнувший глаз-бусину, встопорщенные перья. Птичка! Красные перышки на грудке. Снегирь? Нахохлился и сидит, не боится. Сердце ухнуло и забилось в бешеном ритме. Опять птица! И эти красные перья, словно в крови... А может, это вовсе и не птица? Совершенно безумная мысль вскипела в моей больной голове: это не птица, это душа моего малыша. Ведь куда-то душа должна была прибиться сегодня утром, когда крохотное тельце рвали на части острой ложкой. Значит, в птицу...  
Меня затрясло то ли от холода, то ли в нервном ознобе. Стоп! Прекрати истерику! Это просто снегирь. Только снегирь! Он спасается от стужи, или болен. Надо его покормить! Я бросилась в дом, накинула пальто, дрожащими руками насыпала гречки в блюдце и бегом вернулась на балкон. Почему я вообразила, что накормив снегиря, избавлюсь от ужаса, изводившего меня? Но птица исчезла, как и не было. Неужели она мне привиделась? Значит, все-таки не снегирь. Значит... это.. он... мой малыш...которого...я.. у... уби... Думать дальше я боялась. Дальше был мрак бездны. Нет, слово "убийца" не может иметь ко мне отношение. Не должно. Я не убийца, я несчастная брошенная женщина. Слышишь? Я не виновата! И не надо посылать мне птиц, слышишь?! Не надо! Я не убийца! Я уже кричала. Кому? Перед кем
пыталась оправдаться? На ледяном балконе пятого этажа я исступленно выкрикивала, словно швыряла слова в равнодушную темь ночи. И ни звука в ответ. Только под злыми порывами ветра скрипел ветвями старый тополь. Оставив блюдце на балконе, я побрела в комнату, не раздеваясь упала на кровать и наконец-то зарыдала, без слез.


Полтора года спустя, теплым майским вечером я сидела у телевизора, лениво переключала каналы в поисках какого-нибудь ток-шоу. Пустота внутри меня никуда не делась. Напротив, она захватила меня всю, без остатка: в один из визитов к врачу выяснилось, что детей у меня не будет. Известие ошеломило. Почему я? Почему именно меня наказал Господь? Тысячи женщин делают аборты и после спокойно рожают. Чем они лучше меня? Наказывать - так всех. От отчаяния и обиды я рыдала, пока усталость не сморила меня. Проснулась с тяжелой головой, надо было что-нибудь выпить, кое-как встала, побрела за аптечкой. Дверь на балкон закрыта - и вижу: на перилах спиной ко мне, свесив ножки на улицу, сидит малыш в красных ползунках. Пятый этаж! Первая мысль: "Боже! Он же упадет!" Я даже не задалась вопросом, откуда на моем балконе взялся ребенок, чей он? Это был мальчик, я сразу поняла. Я отчетливо видела трогательные кудряшки на затылке малыша, пухлую щечку, когда он поворачивал голову и что-то негромко агукал. Видела расстегнутую лямку ползунков и белую распашонку. И уютную складочку на шее, и мне даже показалось, я чувствую теплый молочный запах малыша. Вот он взмахнул ладошкой с растопыренными крохотными пальчиками. Что-то ужасное было связано с этими пальчиками, что-то страшное, но боль в голове настолько скрутила меня, словно каменные жернова перетирали мой бедный мозг в труху, и я никак не могла вспомнить, что именно случилось с этими пальчиками. И это беспамятство мучило. Я поползла, хотя мне показалось, что побежала к двери балкона, пытаюсь открыть - и не могу. Дергаю дверь, дергаю задвижку - бесполезно. Хватаю тяжелую хрустальную вазу, чтобы разбить окно, дергаю штору - заело! В отчаянии срываю шторы вместе с карнизом и с ужасом вижу, как малыш покачнулся и соскользнул с перил. Господи, как же я закричала! От этого крика и очнулась: лежу на диване, балконная дверь нараспашку, шторы с
карнизом на месте. И только тогда поняла, что все приснилось.Кошмарный сон, пронзительно яркий, как все кошмары. И не сразу с пугающей ясностью ко мне пришло осознание: это был мой ребенок, во сне я снова потеряла своего нерожденного ребенка. Сына! Остро пожалела, что так и не увидела его лица. И это сожаление еще долго изводило меня.Больше мой мальчик мне не снился. Пустота стала моим привычным состоянием. Мне пришлось с ней свыкнуться. Трудно поверить, но я даже вошла во вкус, мне стало нравиться(!) ощущать себя жертвой твоего предательства. Так было удобней. И птицы больше не беспокоили меня. Я изменилась и внешне, и внутренне. Стала жестче. От той восторженной романтической дурочки, спасавшей окунят, ничего не осталось. Друзья сочувствовали, пытались как-то поддержать. Дальше — больше, в какой-то момент я поняла, что стала интересна окружающим не сама по себе, а в качестве символа, ходячего образца определенной жизненной коллизии: надо пригласить Машу на вечеринку, пусть расскажет свою историю. И я рассказывала. С каким-то нездоровым удовольствием я находила все новые и новые сравнения и образы, живописуя свои переживания.Я полюбила давать советы, поучать, копаться в чужих драмах и трагедиях. По телевизору смотрела исключительно скандальные разборки бывших супругов. Я наслаждалась чужой несостоятельностью. Чем больше несчастных озлобленных людей вытаскивали на всенародное обозрение нечистоплотные организаторы шоу, тем больше я утверждалась в мысли, что я права: мерзавцы-мужики совсем оборзели. Так я пыталась заполнить внутреннюю пустоту.В какой-то момент просмотра очередного грязного шоу я случайно увидела свое отражение в зеркале и ужаснулась увиденному: эта осунувшаяся мордочка с гаденькой улыбкой, это выражение плотоядного удовольствия, этот цепкий взгляд завсегдатая квартирных склок и соседских дрязг. Господи! Неужели это я? И это мое лицо? Я была в шоке! Нет, эту тетку я не знаю и не хочу знать. Я выключила телевизор, не досмотрев драку свекрови с невесткой. Раскрасневшиеся бабы с печатью вырождения на потных лицах бестолково размахивали руками, а предмет спора — молчаливый
мужик с сонным сытым взглядом - равнодушно смотрел на этот бесстыжий бабий поединок.Мне стало страшно. Неужели озлобленная остервеневшая тетка в зеркале — это я? Я же была совсем другой: не злобной, а радостной. Или не была? А может, эта тетка и есть мое истинное лицо? Лицо... убийцы собственного ребенка? И ты разглядел его раньше меня, и разлюбил, и ушел, потому что любить такую можно только под дулом пистолета. Да нет! Это не про меня: помнишь, как мы радовались окунькам? А когда солнце выпуталось из травяного плена и растопило туман, помнишь, как мы, побросав удочки, бежали с тобой лугом навстречу солнцу и вопили что-то запредельно восторженное. Ведь это же было, было! Но унылая операционная и окровавленная ладошка моего ребенка в металлическом лотке тоже были. И красный снегирь в морозной ночи. Или не было? Ну, конечно, я все перепутала. Это был не мой ребенок, чужой. А мой? Что стало с моим малышом? Неужели это я убила своего ребенка? Как же я могла? Убила... И та, незнакомая мне женщина, убила своего ребенка. Матери убивают своих детей, и по ночам к ним прилетают молчаливые птицы. Больно! Как же больно!А теперь я боюсь смотреть в зеркало. Там не я. Там поселилась злобная подлая баба. Почему я позволила ей завладеть моей душой? Почему? Я же читала стихи, плакала, слушая Рахманинова и Чюрлениса, восхищалась солнечным светом полотен Борисова-Мусатова. Я была уверена, что культурная прививка от подлости у меня есть. Но стихи и музыка не спасли моего ребенка от меня самой. Даже если бы я выучила все стихи мира... Дело, как оказалось не в количестве просмотренных живописных полотен и прочитанных книг. Что-то во мне самой оказалось не так. Я пыталась понять, что? Я стала размышлять. Итоги не утешали. Получалось, интеллигентность, образование, даже глубокое понимание эстетики сюрреализма в творчестве Ясунари Кавабата — ничего не стоят. Загадочный японец со своей запутанной эстетикой ничем не помог мне в самый трудный, можно сказать, переломный момент жизни, когда решалось: жить или нет моему ребенку. Значит, все мои познания, начитанность, эрудиция - гроша ломаного не стоят. Вся эта внешняя мишура не образует главного. Если бы это было иначе, мой ребенок сейчас был жив. Почему же ничего не нашлось во мне самой, чтобы выстоять? А потому что ничего и не было. Ничего, кроме амбиций, уверенности в своей исключительности, да умения болтать на разные модные темы. Да, я не воровала, не брала взятки, не уводила чужого мужа, можно сказать, вела нравственный образ жизни. Подавала нищим, что говорит о моем милосердии. Читала книги, смотрела культовые фильмы, посещала выставки, приобщалась к мировой культуре. Однако, мировая культура, увы, не спасла моего малыша. Это надо было признать. Открывшаяся мне правда ломала все мои прежние представления о правильной жизни. И если я, умница, по общему мнению, хороший профессионал так сокрушительно пала, то что тогда есть человек непадательный? И к чему все тысячелетние усилия поэтов и художников, если искусство не спасает, не облагораживает, не укрепляет душу? Стервозная тетка из зеркала — мой кошмар во плоти - неплохо разбиралась в искусстве, но это знание не помешало ей убить человека.Я заболела от этих мыслей. Они истерзали меня, измучили. Хотелось простоты и ясности, как в детстве. Решение съездить на Бормотушку пришло так же неожиданно, как и тогда, в наш заветный выходной и показалось мне спасительным. Посижу на берегу, поплескаюсь в Бормотушке, глядишь - и полегчает. Почему я решила, что поездка пойдет мне на пользу? Наверное, это была очередная завиральная идея из разряда — надо что-то делать! - но некому было меня отговорить. Некому было сказать простые и мудрые слова: остановись, от себя не убежишь.Инстинктивно, с тех пор, как я задумалась о своем житье-бытье, я стала избегать подруг. Наверное, в моей жизни наступил тот самый момент, когда человек должен сам и только сам принимать решение. Мне надо было навести порядок в душе, в мыслях и все же определиться, что делать дальше. Как жить? Интересно, как часто после таких вопросов, честно задаваемых себе, люди бросаются под колеса... Заглянуть в себя - пострашнее, чем в бездну. Проще жить не заглядывая. Я и жила. Мысли, чувства, эмоции — все было устремлено во внешний мир. Я все время была занята: лекции, семинары, конференции. Суета создавала иллюзию наполненности жизни. Остановиться и задуматься, как я живу, ради чего этот непрерывный, изнурительный бег - мне было некогда. А может, я инстинктивно избегала этих мыслей, иначе пришлось бы что-то менять. А менять не хотелось. Проще было не заморачиваться. Я и не заморачивалась. А потом появился ты, и моя жизнь обрела определенность завершенного замысла. Боже мой! Как я гордилась своей устроенной жизнью, не подозревая, что выстроила ее на песке. И когда все рухнуло, во вне не осталось ничего, на что можно было опереться и выстоять. Чем заполнить образовавшуюся пустоту я не знала. Если бы я родила... Если бы... Моя жизнь не обрушилась бы так катастрофически. Но меня оглушила пустота. Без дна. Эта сосущая бездна изводила меня. Нет, я не собиралась выбрасываться из окна или кидаться под поезд. Мое отчаяние еще не достигло такого градуса нетерпения. Наверное, поэтому я почти с прежней радостью поехала на Бормотушку.Удивительно, но я не заблудилась. Память сохранила где-то в потаенных закоулках и этот пыльный проселок, и деревушку в пять дворов, мимо которой мы тогда ехали, и высокий берег Бормотушки. Ничего здесь не изменилось, все так же синело небо, все те же травы источали пряный аромат под горячим солнцем, и Бормотушка все так же катила свои воды. Разувшись, я медленно шла берегом, наслаждаясь тишиной. Подыскивала местечко поудобнее, чтобы искупаться. Кусты у самой воды показались вполне подходящим местом. «Жаль не достала полотенце из багажника», - успела подумать я, как за приглянувшимися кустами обнаружила парочку рыбаков.- О Боже! Только не это! - пробормотала я потрясенно. - Нет! Такие совпадения бывают только в бразильских сериалах.Первое желание — развернуться и бежать. Честное слово, даже в мыслях не думала я, что встречу на Бормотушке тебя... 

3.

Я вообще-то прощаться с собою нынешней приехала, сдирать вместе с кожей, как уж получится. Извини, но это действо глубоко интимное, ни свидетели, ни зрители мне не нужны. Но ты ничего не знаешь о моих планах и растерянно поднимаешься с раскладного брезентового стульчика. На твоем красивом породистом лице разливается удивление. В другой ситуации я бы расхохоталась. Просто картина Репина: «Не ждали!» Но смеяться мне не хочется, мне вообще-то не до смеха, не то настроение. А ты раздобрел, округлился, вон и животик нависает над стильными шортами с каким-то крутым лейблом. Да, семейная жизнь явно пошла тебе на пользу. Что ж ты так краснеешь? Впрочем, я и сама, наверное, выгляжу не лучшим образом. Я чувствую, как на щеках загораются нервные пятна, потому что со второго стульчика поднимается второй рыбак, точнее - рыбачка - в стильном сарафанчике с таким же крутым лейблом. Что за паршивый снобизм — наряжаться на рыбалку, как на праздник! Ну, вот мы и встретились — жена невенчанная с женой венчанной. Здрасте!
Ага, а вот это уже интересно. Легкая ткань сарафана топорщится на округлом животике молодой женщины. Вот это сюрприз так сюрприз. Злые слезы мгновенно закипают на моих глазах. Ну, понятное дело, мой ребенок тебе оказался не нужен, как и я. Все мои благие мысли о смирении мгновенно улетучиваются. Я не желаю помнить, что не сказала тебе о своей беременности, а значит, ты понятия не имел о ребенке, когда уходил. Я не хочу вспоминать, как обдумывала план мести и ничего лучше не придумала, как убить твоего ребенка. Тогда мне хотелось ударить тебя побольнее, и аборт казался лучшим средством. Я помню, как позвонила тебе из больницы, когда все было кончено. Помню долгое молчание в трубке, какое-то сопение, кряхтение, пока все эти звуки вдруг не сложились, как пазл, в понятную картинку. Ты плакал. Ничего не говорил и плакал. А потом отключился. И вот теперь я стояла перед счастливой соперницей, раздавленная и уничтоженная. У нее будет ребенок. А у меня - никогда. За что мне это, Боже!Я раздраженно изучаю мизансцену: вон и столик с харчами в тенечке. Огурчики-помидорчики, витаминами свою женушку балуешь. Я начинаю злиться, хотя какое мне дело, чем ты собираешься кормить свою беременную жену. Мне-то что! Но я злюсь и еще больше злюсь на свою злость, очень похожую на зависть. И вообще, зачем ты притащил ее на Бормотушку? Она же вот-вот родит! А неловкая минута явно затягивается. Такая немая сцена, почти по Гоголю. Только я не ревизор, а брошенная полубезумная баба на грани суицида, к тому же с признаками стервозности.Твоя жена таращится на меня во все глаза и вдруг тихо произносит:- Здравствуйте, Маша.Во как! Страна знает своих героев. Я отчаянно пытаюсь настроить себя на мирный, смиренный лад. Не получается. И я мрачно молчу. Любезничать с соперницей у меня нет ни малейшего желания. Вижу, как тебя передергивает от моего молчания, и не могу удержаться, чтоб не съязвить:- Привет, Вадим! Как живется с молодой женой? Справляешься?Ты затравленно смотришь на меня и продолжаешь молчать. И меня понесло:- Не желаете беседы беседовать, Вадим Сергеич? И то верно. Кто я такая? Всего-навсего бывшая любовница, брошенная тобой. Ты ведь бросил нас. Меня и нашего ребенка...Я замечаю, как Дашка дернулась от моих слов, хотела что-то сказать, но удержалась. Вот и молчи, когда старшие говорят. Нечего лезть. Я вижу, как она, эта твоя женушка, сжала твою руку, вижу, как привычно переплелись ваши пальцы. Ага! Заняли круговую оборону? Ну, держитесь! Сейчас я вам устрою битву под Полтавой. Внутренний голос, почти неслышимый, бубнит что-то вроде «остановись». Шестым чувством я чую: надо развернуться и уйти, - но не могу. Я ребенка убила, я себя убила, я, может, ночью с балкона выброшусь. Так что? Не имею права душу отвести напоследок? Имею! Имею право! И я ору! Ору, потому что мне больно, потому что у тебя и у этой твоей жены будет ребенок. Ваш ребенок! А у меня ничего нет и не будет. И где-то в глубине той самой бездны, куда стремительно рухнули все мои благие намерения, одной стомиллионной клеточкой здравомыслия я еще удовлетворенно успеваю подумать — это вам похлеще сюрреализма Кавабата! И еще мелькнула мысль — напрасно я так разошлась, стыдно-то как. И уж совсем мимолетно подумалось с холодком нарастающего ужаса: « Это не я, это тетка из зазеркалья. Я на такое не способна». И сознание мое напрочь отключилось, я даже не помню, что орала. Так, что-то по вдохновению про подлеца и жертву.И вдруг эта Даша, эта беременная дурочка падает на колени. Я еще заметила, как неуклюже она бухнулась, словно ноги ей подрубили. И поползла ко мне, коленки мои обняла, смотрит снизу умоляюще, а я через шелк юбки чувствую, какие ладони у нее горячие. Огненные. Меня словно ошпарило кипятком и сразу перемкнуло, как будто кнопку выключили. Раз — и замолчала. Пытаюсь ее оттолкнуть, а она лицом в меня уткнулась, дрожит вся и бормочет: «Простите нас! Пожалуйста, простите! Богом прошу! Простите нас грешных!» И плачет, плачет навзрыд. Я растерялась. Ну, никак я не ожидала, что она прощения просить будет. Да еще на коленях. Да что я, икона в церкви что ли, чтобы кланяться мне?! Лучше бы она скандалила, обзывалась. Я бы ее поняла. И так мне не по себе стало, так погано, хоть вой.А ты спасать ее бросился. Побелел, затрясся, как припадочный. Хватаешь ее под мышки, тянешь : «Даша, Даша, не надо!» И голос у тебя такой рыдающий, виноватый. Совсем тошно мне стало, в ушах зазвенело... Еще не хватало в обморок грохнуться. Руки ее отталкиваю, а она ни в какую. И вдруг как крикнет. Страшно так закричала, я не слышала никогда, чтобы так кричали. Каким-то утробным страшным криком. У меня сердце прямо оборвалось. Ты отшатнулся, а она валиться стала на бок, мне показалось, очень медленно она падала, как в замедленной киносъемке. Меня словно паралич разбил, шевельнуться не могу, а она корчится на земле, за живот схватилась и уже не кричит, а визжит не переставая. Вот где ужас! Ты растопырил руки, склонился над ней и очень похож стал на большую взъерошенную птицу, смешную раскоряченную птицу, я даже хихикнула, и долго потом мне было мучительно стыдно за этот глупый смех. А ты покачнулся и свалился рядом, как мешок, мне показалось - ты умер.С этого момента я помню все очень отчетливо, но как бы со стороны. Словно я кино смотрю откуда-то сбоку и все вижу, всех вижу. Тебя вижу: футболка задралась, оголила волосатый живот. Левая рука неестественно вывернулась, глаза закатились, только белки видны, но, слава Богу, дышишь. Даша уже не визжит, а хрипит. И это пострашнее, чем в фильмах ужасов. Себя я почему-то тоже вижу: стою столбом, кулаки к груди прижала, стиснула так, что ногтями кожу на ладонях порвала до крови. Но боли не чувствую, и одно повторяю, как заведенная: «Что же это? Боже мой! Делать-то что? Что же это!»Я беспомощно оглядываюсь: ни единой живой души вокруг, кроме,конечно, этих двух, что валяются на земле и, кажется, умирают. Я была уверена, что они умирают. Что же делать! Телефон в сумке, сумка — в машине. Пока я до нее дотелепаю, эти двое тут окочурятся. Боже! Помоги! Я пытаюсь вспомнить хоть какую-нибудь молитву - и не могу. И как тут вспомнишь, если я их и не знаю! Когда припекло, конечно, сразу к Богу. А к кому же еще?Так, надо перекреститься. Бог, он добрый, он вообще есть любовь. Я знаю, я читала. Он простит и поможет. Все равно, кроме как на Бога, больше надеяться не на кого. Я хочу перекреститься, но пальцы от волнения переклинило, не могу разжать кулаки — и все. И я крещусь кулаком и мысленно клянусь самой страшной клятвой, что если все обойдется и этих идиотов удастся вытащить, я в церковь пойду и все молитвы выучу, все самые главные молитвы. И не главные — тоже. Наизусть выучу, как стихи. Клянусь! Только бы спасти этих дураков, навязавшихся на мою голову! И я, как заведенная повторяю: «Боже, клянусь! Боже мой, помоги!»Меня вдруг отпускает этот запредельный, леденящий ужас. В голове словно туман рассеялся, я вижу красное пластмассовое ведерко у самой воды, бросаюсь к нему, слава Богу! - оно уже с водой. Хватаю ведро, бегу назад, выплескиваю воду на твое лицо и взвизгиваю от неожиданности. На лице заплясали, забились рыбешки. Откуда?! С перепугу я и не заметила, что в ведерке плавает рыбья мелочь — красноперые крохотные окуньки — опять золотые рыбки! Они скатываются на землю, прыгают по траве, жадно хватают воздух крохотными раззявеными ротиками. Сколько желаний можно загадать! Но сейчас у меня только одно желание - выпутаться из этой ужасной истории. Ты приходишь в себя и надрывно кашляешь, видно, вода попала в горло. Слава Богу, жив! Я судорожно покидала окуньков в ведро, им-то чего погибать! Бросилась к воде, размахнулась — выбросить рыбешек в речку — и ведро улетает почти на середину реки вместе с окуньками. Ну, что за несчастье! Я оглядываюсь — никакой приличной емкости, только одноразовые стаканчики. Таскаю воду стаканом, поливаю Дашу, мечусь, как одержимая. Даша уже и не хрипит, а сипит, голос сорвала — дуреха!Лихорадочно вспоминаю все, что я когда-то видела, слышала, читала про роды. Знаю в самых общих чертах, до безобразия мало. Самой-то рожать не довелось и уже не доведется. Сердце привычно отозвалось болью, но я гоню прочь горькие мысли. Мне нельзя раскисать. Мне сейчас с Дашкой рожать. На тебя надежды мало, слаб ты оказался, придется полагаться на природу. Вот так всегда — забиваешь голову ерундой, а на самое важное места не остается. Почему-то всплывает недавно вычитанная фраза: «Бог все управит». И я ошалевшим маятником мотаюсь со стаканом к воде и обратно и бормочу, задыхаясь: «Управь, Боже! Управь!»
Должно быть от бега в мозгах у меня прояснилось. Я стаскиваю с себя футболку — не до политеса! - кое-как прополаскиваю в речке, свертываю что-то вроде компресса и кладу на пылающий Дашкин лоб. Ее лицо горит, пот льется градом. Размышлять, как такое возможно, мне некогда, я действую почти автоматически. Словно кто-то диктует мне: «Возьми это, сделай то». Мне некогда разбираться, откуда приходят команды, я пытаюсь посчитать у тебя пульс, тычу пальцем куда-то за ухо, как киношные героини. От волнения ничего, кроме сумасшедшего биения своего сердца, не слышу. Плюнув, хватаю твою руку и считаю пульс так, как учили в школе.

Кажется, пульс ровный, правда, слабый, но уже хорошо, что он вообще есть. Я тормошу тебя. Мне надо побыстрей привести тебя в чувство, потому что одна с Дашкой я не справлюсь. Она пока молчит, дышит часто и неглубоко. Я не знаю, когда она затеется рожать, но к тому времени мне надо быть готовой. Так, нужна горячая вода и чистое белье. Ни того, ни другого у меня нет и взять негде. И еще надо сбегать к машине, принести полотенце, аптечку и вызвать «скорую» Обязательно вызвать «скорую». Я затравленно озираюсь.Меня вдруг осеняет, а ведь у этих горе-рыбаков тоже должны быть телефоны. Быстро осматриваю сумки, поколебавшись, обшариваю твои карманы. Надеюсь, ты меня простишь. Точно, вот он! Телефон! Но радость моя преждевременна: аппарат судорожно пипикнул и отключился. Ты, как всегда, забыл его зарядить. В сердцах зашвыриваю бесполезный телефон в кусты и снова трясу тебя, мне не до церемоний, твоя жена, между прочим, сейчас рожать начнет. Твоего ребенка, между прочим! А ты тут валяешься.- Кончай валяться! - кричу я в отчаянии и хлещу тебя по бледной мокрой физиономии.- Что здесь происходит? - слышу я удивленный женский голос за спиной.Оборачиваюсь и ошалело смотрю на невысокую темноглазую женщину неопределенного возраста в ярком синем платье. Я не слышала, как она подошла, я не знаю, откуда она взялась здесь, но я до истерики рада, что теперь не одна, что появилась живая душа, и есть с кем разделить этот кошмар, свалившийся на меня.Я бросаюсь к незнакомке, обнимаю ее, бессвязно пересказываю события, заикаюсь, размахиваю руками, приплясываю от волнения, словом, демонстрирую свою полную растерянность и беспомощность. Незнакомка внимательно выслушивает мою сумбурную речь и вдруг начинает смеяться:- Ну, надо же! Да меня к тебе сам Бог послал, - говорит она, - я же акушеркой работаю в Филинской больнице. Вот ходила в Заречную к Антонине Копыловой, она тоже на сносях. Сейчас мы все сделаем с тобой, милая. Ты главное не волнуйся так. Лучше помоги мне.Ее голос звучит для меня волшебной музыкой. Я знать не знаю Филинскую больницу, никогда не слышала про нее, тем более про какую-то Заречную. Может, это та деревушка в пять дворов, мимо которой я ехала? Но эти простые подробности действуют на меня, как валерьянка, я успокаиваюсь, и ко мне даже возвращается способность соображать.- Да не стой ты столбом, - смеется женщина, она уже открыла большую хозяйственную сумку, я и не заметила ее сначала, достала оттуда белоснежную простыню, полотенца, перчатки, какие-то коробочки и свертки, ловко разложила все это на столике, убрав с него еду. Я бросаюсь помогать незнакомке, сердце мое ликует: теперь я не одна!- Как вас зовут? - спрашиваю я, расплываясь счастливой улыбкой.Женщина бросает на меня быстрый внимательный взгляд. У нее красивые темные глаза, ее лицо кажется мне смутно знакомым, но где я ее видела, припомнить не могу. Певучим, мягким голосом она отвечает:- Марией Ивановной кличут. А ты тетей Машей зови.- Тезки! - бурно радуюсь я.- Ну, давай, тезка, - улыбается тетя Маша, - действовать надо, костер развести, воды вскипятить.Я с энтузиазмом бросаюсь на поиски дров, нахожу какие-то сучья, волоку их бегом. Тетя Маша времени даром тоже не теряет. Дашка уже лежит на пестром махровом полотенце, под головой стильный золотистый рюкзачок. Но лицо... Что случилось с ее лицом? Оно просто светится. Я даже остановилась в недоумении. Тетя Маша, склонившись над Дашкой, гладит ее по голове и что-то тихо рассказывает. А Дашка сияет, глаз с тети Маши не сводит. Руку ее к сердцу прижала. Что же такое важное, необычное она Дашке рассказала, что та засияла?- А где Вадим? - оглядываюсь я.- Я его к машине послала за теплыми вещами, они нам пригодятся для маленького и для мамочки тоже. Им простужаться нельзя.Ты возвращаешься довольно быстро, значит, машина недалеко. Вещи тетя Маша укладывает Даше под голову. Дашка загадочно улыбается, она совершенно успокоилась. Мы с тобой разводим костер, пристраиваем над огнем оцинкованное ведро, полное воды. Откуда взялось ведро — непонятно, но я не заморачиваюсь. Меня волнует другое. Выбрав момент, я тихонько шепчу тебе:- Прости меня, пожалуйста, я не хотела. Правда. Нервы сдали...Ответить ты не успеваешь. Даша снова заходится криком. Мы опрометью кидаемся к ней, но тетя Маша успокаивающе улыбается нам.- Ничего, пусть покричит. А ты, тезка, готовься, поможешь мне.Под наблюдением тети Маши мы с тобой старательно моем руки теплой водой, поливая друг другу. Ты остаешься у костра следить за огнем, а мы с тетей Машей присаживаемся рядом с Дашей на травку, и я с удивлением замечаю, что она вся усыпана голубыми цветами, совсем, как в моем сне. И еще какие-то совсем уж мелкие звездочки с белыми лепестками рассыпаны по голубому. Надо же, ничего не видела. Даша лежит на этом цветочном ковре, широко раскинув согнутые в коленях ноги и умоляюще смотрит на нас. Я только сейчас увидела, какие у нее голубые глаза, яркие, как эти хрупкие цветы.Тетя Маша ловко закатывает Дашин сарафанчик под самое горло, а сама говорит не умолкая:- Не пугайся, милая, ты сейчас на всем белом свете самая главная. Ты нового человека в жизнь выпустишь. Сыночка своего. Видишь, какое чудо чудесное творится. Ты радуйся, милая!Приговаривая так, тетя Маша успевает расчесать Дашины волосы, протереть влажной салфеткой ее тело, расстелить между ног полотенце, сложенное в несколько слоев. Обнаженный живот молодой женщины как-то расплывается, словно растекается и уже не кажется таким большим. Она часто дышит широко раскрытым ртом. Но улыбка снова освещает ее лицо, и оно странно хорошеет.- А откуда вы знаете, что сын будет? - шепчет Даша.- Мне ли не знать, - смеется тетя Маша.Она сует мне в руки полотенце.- Держи крепче, - наказывает тетя Маша, - будешь ребеночка принимать.- Я не умею! Я боюсь! - меня охватывает паника.Тетя Маша добродушно смеется:- И-эх, милая! Рождение - дело Божье, Бог и управит все, как надо. А мы поможем.- Бог управит! - повторяю я, как заклинание.На меня накатывает огромная усталость, теперь, когда рядом опытный человек, и бояться вроде бы нечего, я чувствую, что нервное напряжение отпускает меня. Прижав полотенце к груди, я умиротворенно укладываюсь рядом с Дашей и жду обещанного чуда. Прямо перед глазами у меня качается нежно-голубой цветок незабудки с желтой сердцевинкой. "Красиво-то как, - умиляюсь я. Небо над нами сияющей голубой чашей накрывает весь мир, словно обнимает и Бормотушку, и далекий лесок на пригорке, и пестрое разнотравье, и муравья, карабкающегося вверх по цветку - весь пестрый, многообразный мир, такой светлый и прекрасный в этот солнечный полдень. А я ведь забыла, как прекрасен этот мир, как прекрасна жизнь. Осторожно, чтобы не потревожить муравья, переворачиваюсь на спину, смотрю в небо и не могу насмотреться.Даша притихла и, похоже, задремала. Тетя Маша сидит рядом, покусывая травинку, задумчиво смотрит вдаль. Вадим пошел собирать ветки для костра. И я неожиданно для себя спрашиваю:- Тетя Маша, а вы аборты делали? - и тут же прикусываю язык, с какой стати ей передо мной отчитываться. Ну, ляпнула так ляпнула.  Но тетя Маша отвечает сразу же, словно только и ждала этого вопроса:- Нет, Бог миловал.-И дети у вас есть? - Сын у меня, - она помолчала, посмотрела на меня странным взглядом  и неожиданно сказала, - все у тебя будет хорошо, милая.  Ты страдаешь, я же вижу. Страдание - оно очищает мысли, душу. Это хорошо. И у тебя все будет хорошо.- Да чего ж хорошего-то? - я вскакиваю и подсаживаюсь к ней поближе. - За что ж меня Бог так наказал, тетечка Машечка, не будет у меня детей.Я невольно посмотрела на спящую Дашу и, понизив голос почти до шепота, тоскливо повторила:- За что меня так?!Тетя Маша покачала головой:- Как же тебе объяснить-то! Милая, ты пойми, Бог никого не наказывает. Ты сама подумай, хорошенько подумай и поймешь.Она улыбнулась и вдруг неожиданно погладила меня, как ребенка, по голове. Никто никогда не гладил меня по голове. Как-то вот не случилось. Ну, может, в детстве, когда я носила распашонки и пачкала пеленки, меня и гладили, но я этого не помню. От этого простого жеста в общем-то незнакомой женщины  со мной случилось что-то невероятное. Я бы назвала это чудом: все мои печали и страхи, обиды и страдания, как по мановению волшебной палочки, растворились, исчезли, словно и не было в моей жизни ничего, о чем стоило жалеть. На душе стало легко и радостно, как бывало только в детстве, словно в эту минуту здесь, на берегу этой забавной речушки, я начала жизнь с чистого листа. Как младенец, который вот-вот родится. И мне захотелось, чтобы малыш, которого мы ждали, поскорее вошел в этот мир, пока он так благостен и прекрасен. Пусть увидит это расплавленное полуденное солнце, это сияющее небо, эти голубые незабудки, почувствует медовый аромат разогретых трав. Вдруг Даша охнула и вцепилась в мою руку.- Вот и пришло время, - тетя Маша  манит меня к себе, - Сейчас ты увидишь чудо!

Она склоняется над Дашей, ласкающими движениями поглаживает, похлопывает живот молодой женщины, ласково приговаривает:- Давай, девонька, ты ничего не бойся, ты старайся. Пришло твое время поработать для сыночка.Я устраиваюсь рядом с тетей Машей, и пока она объясняет Даше, что ей делать, я быстро переползаю на другую сторону, но через минуту возвращаюсь назад. Тетя Маша машет мне рукой, и я, наконец, устраиваюсь у Даши в ногах. Я пытаюсь представить, что происходит сейчас там, внутри, за тонкой нежной кожей Дашиного живота. Я как-то раньше не задумывалась, а ведь древний наш язык давно и точно определил: живот — это жизнь. Жизнь! И эта новая жизнь уже готова заявить о себе, и сейчас, в эти  мгновения, пока я тут маюсь в ожидании, ползаю вокруг Даши на четвереньках, маленький человечек внутри своей маленькой материнской Вселенной начинает свой путь в большой мир. Как он понял, что уже пора? Чей зов он услышал? Я улыбаюсь своим мыслям, потому что ответ на этот вопрос я уже, кажется, знаю. И только удивляюсь, как же я не подумала об этом раньше. Даша меж тем, уперев руки в землю,  приподнимается, словно пытается сесть. Очередная схватка искажает ее личико, оно становится багровым, пот струится ручьями. Низкий, горловой крик вырывается из ее перекошенного рта. Но я уже не боюсь. Я захвачена происходящим у меня на глазах чудом рождения новой жизни. Я вижу, как из разверстого лона молодой женщины, похожего на полураскрытый розовый бутон, вдруг выскальзывает и тут же скрывается макушка малыша, вся в золотистых влажных завитках.- У него кудряшки! Я видела! - ору я восхищенно, не в силах сдержать охватившего меня восторга. - Кудряшки! Давай, малыш! Давай!Я представляю, как в теплой купели материнской утробы, плещется эта кудрявая кроха, пробивая себе дорогу в жизнь. И чувство нежности к этому нерожденному еще малышу наполняет меня.- Вадим! - кричу я тебе. - Бросай все, беги к нам! Поддержи Дашу!Но ты почему-то тоже ползешь на четвереньках. Ноги не держат? То-то же! А ты думал, как дети достаются? Ты и в самом деле побелел, как снег, и я боюсь, что опять хлопнешься в обморок. Но ты справился. Став на коленях у Даши за спиной, ты обнимаешь ее, поддерживая в полусидячем положении, что-то ласково шепчешь и целуешь влажный висок. Даша улыбается пересохшими потрескавшимися губами. А я нисколько не ревную. Мне не до того. Вцепившись в полотенце, я жду. И вот оно: розовый бутон вновь раскрывает свои лепестки, и голова ребенка словно золотистое сердечко из цветка, выныривает из глубины материнского лона. Малыш отчаянно пытается выбраться из теплой материнской купели, я осторожно полотенцем поддерживаю крохотную головку, изнывая от нежности и жалости. Никто меня не учил, я это делаю по наитию. Как же ему трудно, маленькому! Как же он старается! Тетя Маша меж тем скользящим движением оглаживает Дашин живот, раздается громкий хлюпающий звук, и в ту же секунду я успеваю подхватить горячее упругое тельце малыша. Страшненький, сине-красный, в слизи, он кажется мне удивительным красавцем. Да я просто никогда не видела такого красивого, такого замечательно красивого ребенка! Я держу его на вытянутых руках и реву в голос от переполняющего меня счастья. Смеется Вадим, улыбается Даша, а тетя Маша ловко вытирает салфеткой крохотный носик и ротик младенца,  перевязывает пуповину, щелкает ножницами, переворачивает малыша , легонько хлопает его по спинке, и мальчуган громким, басовитым ревом заявляет на весь мир: "Я родился!"Тетя Маша заворачивает мальчугана в салфетку, склоняется над ним, извечным материнским движением прижимает ребенка к груди. И я ловлю себя на мысли, что сейчас она похожа на мадонну с младенцем. И еще я думаю, что сегодня самый необычный и самый счастливый день в моей жизни. Я еще не знаю, что я буду делать дальше, но твердо знаю, чего не будет в моей жизни. Никакого уныния, никаких стонов и упреков. Я видела рождение человека, ничего удивительнее и прекрасней в моей жизни не было. И кажется, я поняла, что хотела мне сказать тетя Маша. Неделю спустя, когда жизнь моя входит в привычную колею, я звоню Вадиму, чтобы узнать, как чувствуют себя маленький Петька и Даша.- Не спит, паршивец! - радостно сообщает Вадим. - Орет, есть просит. Сразу видно, мужик растет.- Слушай, Вадим, а ты случайно не записал телефон тети Маши. Хочу позвонить ей, поблагодарить. Она так помогла нам. А уж как она помогла мне! А тогда в суматохе, пока с Петькой возились, я забыла спросить телефон.Вадим долго молчит и после продолжительной паузы осторожно переспрашивает?
- Чей телефон?"Видно, бессонные ночи доконали молодого папашу",- беззлобно думаю я. А вслух объясняю:- Ты что? Совсем обалдел? Или частично? Прием! Прием! Рация ставится на бронепоезд! Тетя Маша из Филинской больницы помогала нам принимать роды твоего сына, если ты забыл. Так и скажи, что тоже лопухнулся и не записал телефон. Чего дурака валять?- Маш, с тобой все в порядке? - в голосе Вадима не наигранное беспокойство.- Со мной - да! А с тобой?- Видишь ли Маша, даже не знаю, как тебе это сообщить, чтобы ты не волновалась.- Да уж руби правду, не стесняйся, - я еще продолжаю резвиться.- Никакой тети Маши там, на Бормотушке, не было. Понимаешь? Единственная Маша, которая там была и приняла роды у Дашеньки, это ты.Теперь надолго замолкаю я. Так надолго, что Вадим начинает усиленно приглашать меня к ним в гости, причем, немедленно. И вызывается приехать за мной на такси.
Я все еще молчу, потом отключаюсь и звоню в справку. Через несколько минут, получив номер телефона филинской больницы, я набираю номер регистратуры и очень быстро выясняю, что акушерки по имени Мария у них нет и никогда не было. А роды вот уже сорок лет принимает Петр Алексеевич...Не дослушав, я бросаю трубку и в глубокой задумчивости сажусь прямо на пол. Я же все помню, синее платье, темные печальные глаза, я еще ее с мадонной сравнила, когда увидела с Петькой. И ведро! У нее было ведро, и салфетки, и полотенца. Неет! Вадим меня разыграл. Поганец! А филинская регистратура? Им-то зачем меня разыгрывать? Я же не сумасшедшая? Я все помню.Звонок отвлек меня от тягостных размышлений. Открыв дверь, я с порога обрушила на Вадима все, что помнила: салфетки синее платье, и самый главный козырь - новое цинковое ведро.Вадим усадил меня в кресло, заварил крепкого чаю с лимоном и медом.- Ты только не волнуйся, - сказал он, - салфетки, полотенца и ведро я принес из машины, когда у Даши начались схватки. Мы развели с тобой костер, нагрели воды. Я держал Дашу, а ты - ты все сделала, как надо. И мы с Дашей тебе так благодарны. Ты даже не представляешь...И тут я не выдержала:- Ты хочешь сказать, что я сошла с ума? Сейчас я тебе докажу, что я пока еще в своем уме. Я когда увидела ее, ну, тетю Машу, еще подумала, что она очень похожа на кого-то. Только не могла вспомнить сразу, на кого. А сейчас вспомнила!Я бросаюсь в спальню, выношу старинную бабушкину икону, списанную с Почаевской Божьей Матери, и протягиваю ее Вадиму:- Вот, смотри! Ну, смотри же, ну, вылитая Богородица... просто... одно... лицо...Я потрясенно замолкаю, забираю у Вадима икону и ухожу в спальню. Мне надо побыть одной и еще раз все хорошенько обдумать. Как много мне еще предстоит обдумывать  и делать, и менять в себе, прежде чем я смогу хотя бы мысленно объяснить все, что творится сейчас в моей душе.  И поблагодарить. И пора, наконец, сдержать хотя бы одну клятву. Я же обещала выучить наизусть все главные молитвы, если Дашка и Вадим выживут. Не такой уж сложный обет. Покопавшись, я нахожу среди книг бабушкин молитвенник, листаю и говорю вслух то ли себе, то ли Той, чей жалеющий взгляд чувствую на себе с тех пор, как повесила икону на место:- Начну, пожалуй!- и с чувством читаю. - Богородице Дево, радуйся! Благодатная Марие, Христос с Тобой! ...

Добавить комментарий


Защитный код
 Обновить

Кинотеатр Октябрь

Vinaora Nivo Slider 3.xVinaora Nivo Slider 3.xVinaora Nivo Slider 3.xVinaora Nivo Slider 3.xVinaora Nivo Slider 3.x

Новости прокуратуры

Прокуратура

Корвести ТВ

Корвести ТВ

Экстренные службы

Телефоны

VK
FB
ОК
TW