Войти Регистрация

Сладость «кавунцов»

 

Наш колхоз славился бахчой. Представьте себе, когда и хлеба-то нет поесть вволю, а тут тебе арбузы и дыни.

Бахча была особым сладким царством в природном оазисе нашего детства. Правда, постоянного паломничества туда не наблюдалось, ибо со временем арбузы стали давать на трудодни со сдачей семян. Но на первые шли гуськом по тропинке к шалашу, крытым камышом и рогозом, и отдельной беседке впритык с таким же покровом.

Встречал колхозный сторож дед Диомид Куслий: «Шо, хлопци, кавунив захотилось?», «Да-а-а-а!», «А курыть уже научилысь?», «Ни-ни-и-и-и!» - звучало стыдливо. «Молодци, глядить мини! Тэпэр, россказуйтэ, кто чий будэ?». И старый казак вспоминал каждого: «Ты похожий на дида. Ох и рубака був, отчомаха врожденный, из разведки ны вылазыв. Святого Егория ему сам Вэлыкый князь вручав. И твого под Пластуновкой ны стало. Хоронылы всэй станыцой. За гробом его коня вылы. Плакав, бедолага, як чоловик». И так обо всех наших дедах понемногу.

Потом он выбирал самого старшего и самого маленького... «Дыни выбирать просто. Як поспиют – воны жовти, а вот кавун – ни. Ось – два рядом, вроди одинакови. У цёго завитушка на хвостике залэна – вин и сам такый. У другого хвостик засох – оце тэ, шо надо! У цем году горишняк дув днив двадцать и кавуны дюже сладки». Он многозначительно ткнул пальцем в небо, и мы понимающе смотрели в голубую небесную даль, от которой зависела сладость тех самых кавунов.

После колхозных яслей это была часть нашей дошкольной подготовки, которая неизгладимо запомнилась на всю жизнь. Такие мудрые были тогда старики, которые из поколения в поколение ненавязчиво воспитывали своих внуков и были очень ответственны в этом.

А вот что такое горишняк, мы узнали потом за институтской кафедрой. Оказывается, что это ветер не с неба, а с гор, суховей северо-восточных румбов, который дует через «армавирскую трубу», со Ставропольского плоскогорья, зачастую долго, без устали, без дождя.

Ровным, зеленым покрывалом на окраине бахчи, у самой дороги расстилались, как мы их называли «кавунци». Мелкие ползучие стебли, маленькие яркие желтые цветочки были красивым узором. Но среди них зелеными горошинами с острыми шипами прятались собственно кавунци, по-другому – «кусучие собачки». Мы все время думали, что их высевают ежегодно вместе с бахчой, дабы оградить тот кавун от набегов таких босоногих, как мы.

Бывало, как раз перед этим «заграждением» вместо того, чтобы спокойно, без потерь, выйти на дорогу, поступало предложение: «Кажуть, шо если по кавунцям пробежать дюже быстро – ни якой боли не почувствуешь». Бежали всегда все, как на международных соревнованиях, один перед другим, стиснув зубы и выставив вперед арбузные животы по направлению к речке.

«Ноги пекли пэком» и откисали в воде до тех пор, пока зуб не попадал на зуб, кожа становилась похожей на ощипанного гуся, а подошвы, уходя от больных укусов кавунцов, начинали улыбаться.

Со временем кавунци нашего детства стали не востребованы и занесены в Красную книгу, окончательно лишив сегодняшнюю детвору возможности пробежаться по красивому ковру.

«Битва хоров»

Была еще одна забава, которая не была совместима с охраной окружающей среды. Ранним летом, когда прибрежные тихие заводи покрывались куширём, который поднимался с мелководья наверх для цветения, на этот живой ковёр выползали погреться зеленые речные лягушки. Их было больше, чем много. Перед заходом солнца и до самой полуночи, когда луна украшала притихшую речку в причудливых тенях длинной золотой водной дорогой, они всегда организованно начинали «битву хоров». Они были слышны далеко в округе, то затихая на время, то снова его нарушал своим роптанием авторитетный жабак. По-нашему, он выражал какое-то недовольное созвучие: «Иррод! Иррод!». И тут же его начинали поддерживать в порядке переклички отдельные солистки. Тогда невидимый хормейстер давал команду, и начиналось новое представление до тех пор, пока с соседнего пшеничного поля полусонный перепел давал последнее предупреждение: «Спать пора, спать пора».

Днем лягушки молчали. Зачем надрываться, когда тебя никто не слушает. Вся станица допоздна работает, и только беззаботные мальчишки с длинными палками караулили их у самого берега. От этого их количество не поубавилось. Их не станет, в Кирпилях поднимут воду, начнут ковырять дно земснаряды, сдадут воду в аренду, будут ежегодно цедить её неводами и тягушами, заставят содрогаться под ударами электроловов...

Исчезнут камыши, куда-то улетят камышанки со своими рабочими припевами: «Карась, карась, лын, лын, шкребу, рижу, йим, йим, йим», перестанут пугать по вечерам своим ворчанием и гиканьем болотные выпи, умолкнут со своим тревожно-протяжным туканьем краснобрюхие балковые лягушки, забудут дорогу в эти места чубатые белогрудые чибисы, не увидишь стоящего в вышине со своей песней жаворонка и серого с хохолком спутника пыльной дороги – посмитьтюхи. Почувствовав перемену жизни, уползут в лиманы черепахи.

Последующие поколения сергиевцев, уткнувшись в телевизионные экраны, никогда уже не услышат красивые и дружные лягушачьи напевы к дождю или просто так, к хорошей погоде, которые радовали нас и остались в ярких, близких сердцу картинах ушедшего далекого детства. Без этого разнообразия природы наша степная Кирпили кажется сегодня опустошенной и осиротелой в своей грустной тишине среди обнаженных берегов.

Главы из рукописи книги «Станица Сергиевская. Очерки, рассказы, воспоминания, документы»

Добавить комментарий


Защитный код
 Обновить

Корвести ТВ

Корвести ТВ

VK
FB
ОК